Мой сайт
14:18 Партия гиен | |
Для начала.Ну не спится мне, не спится... Вывешу уж до конца первую главу. Вам не осточертело? Илана
3 Цадекет! – говорит босс – а не хочешь ли ты съездить за границу, подсобрать денежек? -Смотря куда, - осторожно отвечаю я -Да хоть в Лондон! Для начала. Я едва сдерживаюсь, чтобы не подпрыгнуть от радости. Лондон! Когда шеф произнёс Лондон, я тихо сказала: -Нужно подумать. -Думай,- отрезал рав,- до завтра. А завтра я билеты закажу. На следующий день он звонит мне в семь утра: -Цадекет! Я подумал, ты всё равно согласишься, и билеты заказал уже вчера. В общем, у тебя две недели на подготовку и сбор нужных рекомендаций. Угу. Молодец мой начальник. Всё решает за меня, исключая таким образом сомнения. Теперь нужно озаботиться поисками жилья, рекомендаций и вообще – составлением развёрнутого плана военной кампании, такого плана, который позволит мне, помимо работы, вдоволь пошататься по Лондону. В офисе рав Йоханаан выдал мне потрёпанный буклетик, похожий на самиздатовскую книжицу добрых советских времён. -Брошюрка эта на вес золота,- заявил он,- здесь плоды моих двадцатилетних поездок и изысканий. Я превратил сбор пожертвований в бизнес, во имя Господне, ещё тогда, когда другие об этом и не задумывались. Я смотрю на дату, выписанную на форзаце брошюрки – пять лет прошло. -Здесь – всё! – говорит рав,- адреса домов, куда тебя пустят на постой на две недели, бесплатно; адреса домов, в которые ты непременно должна зайти и попросить солидное пожертвование; телефоны водителей, работающих со сборщиками средств… В общем – всё! Сейчас садись на телефон, ищи себе жильё. Легко сказать. Он вообще представляет себе, как это выглядит. -Здравствуйте. Это Илана. Нет, вы меня не знаете. Я из Иерусалима звоню. Я тут через десять дней приезжаю в Лондон, хотела спросить: вы меня пожить не пустите на пару недель? Естественно, никто пускать не хочет То есть они говорят: -Мы бы пустили, да только вот уезжаем мы в это время. Или -С удовольствием бы, но у нас полный дом мужиков. Женщину взять не можем. -Ну? – спрашиваю я рава после четвёртого звонка. -Это потому, что ты неправильно разговариваешь,- сердится он,- не умеешь найти подход к людям. Вот давай я тебе покажу, как надо. Он решительно набирает номер. -Здрасьте. Рав Йоханаан у телефона. Вы знаете, что это огромная мицва помогать людям? Так вот – у меня тут дальняя родственница… Что значит, какой рав Йоханаан? Не валяйте дурака! Рав Йоханаан из Иерусалима. Да как же не помните, когда вы мне четыре года назад свой телефон оставляли, и говорили, что я могу вам звонить в любое время по любому вопросу. Вот я и звоню, и прошу-то о сущей мелочи. У вас ведь дом огромный, я помню… Как – продали дом?! Ай-ай-ай-ай…Но она как приедет, она вам позвонит,- что-нибудь постараетесь придумать, да? -Вот! Я договорился! – провозглашает раввин,- как приедешь в Лондон, сразу звони по этому телефону, а они что-нибудь сообразят на месте. -Всё равно, неспокойно мне как-то,- пытаюсь возразить я,- никто ведь ничего толком не обещал. -Цадекет! – кричит босс - не устраивай истерику на пустом месте! Вот прилетишь туда, ночью, приедешь в общину – на улице тебя не оставят, помяни моё слово! И не будем больше об этом. Ерунда это! Рекомендации! Великое слово. «Амлоцес» - звучит оно на иврите с идишским акцентом. Следующую неделю я занята сбором амлоцес. Приходится подключить всех ближних и дальних знакомых, просидеть в очереди в приёмной у пятерых раввинов. Только один из них выдал нужную бумажку, поинтересовавшись предварительно: -Ты точно там в казино не пойдёшь и на скачках играть не будешь? А то встречал я таких мудрецов… -Ну какое казино! – восклицает мой приятель, пришедший со мной в качестве подкрепления,- она и карты в руках держать не умеет, даже в «дурачка» всегда проигрывает, такая телёпа! -Это хорошо,- кивает успокоившийся раввин, - и шлёпает в уголке бумаги скромную печать. Вторую рекомендацию мы с другим приятелем, депутатом местного совета, набрали на домашнем компьютере. Нужной печати не нашли, и решили, что так сойдёт… Третье письмо сочинил мой босс, и в последний момент забыл подписать… С этими амлоцес была у меня ещё история в Лондоне… За день до отъезда я сидела в своём любимом кафе в районе шука и медитировала над высоким стаканом с айскофе. Дни Суккота в Израиле всегда особенны. В древний праздник Кущей люди сидят в шалашах, смотрят на небо, похожее на голубую эмаль…Это последние дни жаркого неба. После Суккота должны пойти дожди. Отшумят Симхат Тору (праздник Торы), отметив завершение годового цикла…В идеале на следующей неделе – глава «Брейшит» и бешеный южный ливень за хлипкими окнами. В утренних молитвах начнут благословлять Господа, посылающего ветер и дождь…И так до весны. А весной мы снова попросим его о серебряной летней росе. А пока – наслаждайтесь жарой… Пальчиком, одним лишь пальчиком прикоснись к раннему ощущению этого дня. Рассвет его пахнет бензином и розами. Уже осень, и с каждым днём я всё больше скучаю по листопаду и хрустящим под ногами полированным каштанам, по каштанам в колючей зелёной обёртке. Хорошо хоть ели здесь растут. Когда приходит ностальгия, я беру её за руку, ощущая сухость старческой кожи и лёгкий аромат лаванды. Мы выходим во двор. Под елью стоит скамеечка, особенная скамеечка. Называется она "светло-зелёная грусть". Та грусть, которая исчезла вместе с ветром, не успев выродиться в мутную бутылочного цвета тоску, тяжёлую и давящую. По вторникам мы с ностальгией читаем Лермонтова. Я открываю старую книгу наугад, и первый отрывок почему-то всегда из "Мцыри". В тринадцать лет - это была поэма моей смертельной обиды. Я запиралась на балконе, вбросив в хлипкую петельку на двери ржавый крючок, и твердила наизусть: -Ну и где тебя носит? – кричит в телефон босс,- ты, что не знаешь, что тебе сегодня ещё три сайта проверить, я это должен делать, что ли? Йоханаан скрупулезно выискивает в Интернете информацию о себе, заставляя меня набирать в многочисленных системах: «Мудрец из Ирана» Большинство систем отвечают: «нет такого», и босс расстраивается. Босс разложил по столу обрывки, ленточки и лоскутки бумаги, тетрадные листы, исписанные неровным почерком, копии чеков десятилетней давности. Потом он торжественно извлёк из потрёпанной папки старую-престарую карту Лондона. -Вот это – район боевых действий, – важно сказал босс,- слушай внимательно и учти: из ста человек, направляющихся на подобную работу, девяносто девять не получают и десятой доли инструктажа, который получаешь ты. Главное что? Главное – работай ногами. От двери к двери, от улицы к улице. -Погоди,- прерываю я его,- ты мне ещё не объяснил, где я там жить буду. -Святая душа,- он закатывает глаза,- вот приедешь на место, приземлится твой самолёт в одиннадцать вечера, возьмёшь такси, приедешь в общину и скажешь: -Мне жить негде… Не оставят же они женщину на улице посреди ночи. Какие они люди после этого?! А они люди, нормальные, будь уверена. Главное не это. Главное – вся жизнь война. «Охота» - мысленно поправляю я. Большая охота в бензиновых, нафталиновых, бумажных, шерстяных джунглях. Мелкие хищники должны держаться стаями. По функции я – мелкий хищник из псовых, гиена или шакал, - а стая моя где? -Никого не бойся,- твердит босс,- пусть они тебя боятся… Хотя странно было бы тигру бояться шакала… -В общем – завтра ты едешь на войну! – босс решительно ударяет кулаком по карте. Вечером я собиралась. Есть занятие, которое я одновременно очень люблю и ненавижу всей душой. Паковать чемоданы. Вернее, чемоданов у меня нет - есть одна сумка на колёсиках, среднего размера, цвета "вырви глаз - красный". Специально такую купила, чтобы на ленте в аэропорту видеть её сразу, выхватывая взглядом из-за широких спин толпящихся пассажиров. Сумка «вырви глаз» тяжело вздыхает, предчувствуя мытарства. Если бы я взялась писать книгу о переходнике между мирами, я бы сделала переходник похожим на аэропорт или вокзал. Первый вокзал моей жизни дышал испарениями огромного металлургического комбината. С тех пор в моей жизни было много вокзалов, и всегда они мне напоминают гигантскую кабину переходника. Люди бродят по дьюти-фри, проходят таможенный контроль, цепляют бумажные ленты с указанием места прибытия на чемоданы – а кабина тем временем незаметно вращается, перенося их в другую реальность. В детстве я слышала от бомжа Толика рассказ о городском вокзале, превратившемся в гигантскую машину времени. Ещё я люблю момент, когда самолёт отрывается от земли и набирает высоту над побережьем Израиля. Особенно, если взлетаем ночью. Изогнутая линия огней врезается в тёмную воду, клочья прибоя ещё угадываются в темноте, и циклопическими глазами мерцают красные огоньки на Тель-авивских башнях. А по дорогам ползёт золотая змея вечных автомобильных пробок. Сверху она кажется такой красивой. Я помню, как впервые увидела Израиль через плотное стекло иллюминатора. Рассветало, и бордовая дорожка бежала вдоль гаснущих огней, и море виднелось в лёгком тумане. -Вот она, страна, текущая молоком и мёдом, - подумала я. С тех пор прошло почти десять лет… Я взяла у стюардессы наушники и отказалась от рюмочки бренди. На экранах замелькали первые кадры фильма. Это была какая-то африканская история с претензией на экзотику. Сюжета я не помню. Зато прекрасно помню эпизод, в котором стая гиен кружит беспокойно, не решаясь наброситься на взобравшегося на огромный валун ребёнка. Гиены, говорят, нападают только на тех, кто меньше их ростом. Я начинаю дремать, и мне снится синяя «победа», парящая на уровне крыла самолёта. Вот она обгоняет нас, и я вижу в заднем стекле бледное лицо бабули. Она хочет мне что-то сказать, шевелит губами, но слов я не слышу.… Потом бабуля взмахнула рукой: то ли позвала меня, то ли сказала: -С Богом! Самолёт приземляется в Стенстеде глубокой ночью. Я вспоминаю напутствие босса: -Гордыню свою попридержи. Плакать не стесняйся, просить не стесняйся. Всегда лучше быть живым шакалом, чем сдохнуть от голода львом. Первый мародёрствующий шакал этой войны появляется сразу же. Он сжимает короткопалой рукой руль тендера и явно рассматривает меня, как свалившуюся с неба добычу, аппетитный такой кусок привявшей от усталости падали. -Тебе ведь негде ночевать, правда? – ласково поёт шакал,- сейчас два часа ночи, гостиницы закрыты, к тому же денег у тебя, очевидно, нет. Ну, отвезу я тебя в гетто, а дальше что делать будешь? -А может быть я сама разберусь?- спрашиваю я со вкрадчивой злобой. -Ну, зачем же сама, если есть хорошие люди, готовые помочь, безвозмездно, заметь? – тут мы как раз застряли на светофоре, и он тянется через сидение. -Лапу убери! – ору я на него. -А может всё-таки, в сауну? – щерится шакал Это первая моя охота. Хищник выходит на тропу – и никто не должен встретить его словами: -Солнышко наше приехало! Ангел наш! И огромная кастрюля борща не будет дымиться на плите в тесной кухоньке, и бабушка не выскочит в коридор, оставляя за собой едва заметную дорожку муки… Здесь я – чужая. Ну что ж, к этому я была готова. Шакал мне точно в союзники не годится. -Только тронь меня пальцем! – рычу я,- ведь покусаю, с меня станется. Нанесу тяжкие повреждения, и скроюсь в ночи… Он притормозил у обочины. Шакал схватил меня за волосы и пристально глянул в глаза: -И куда ты пойдёшь?! Лучше не брыкайся, сделай мне одолжение, и забудем об этом оба. От него ещё и несло пивом… Точно – пожиратель трупов, смердящий мелкий зверь. Я взвизгнула, и наугад двинула его коленкой. Попала очень удачно. -До свидания! Скажи спасибо, что зубы в ход не пошли! – крикнула я, закрывая за собой дверцу. Геройство это, конечно, хорошо, но с другой стороны я осталась с чемоданом под дождём посередине тёмного квартала. Мимо протрусил ночной автобус с неоновой надписью на боку: We are londONErs Силуэты прохожих расплывались в темноте, но стоило теням приблизиться к бледным освещённым фонарями пятачкам, из-под капюшонов выныривали смуглые хмурые лица обитателей окраин. Тоже ночные хищники, кружащие стаей вокруг жертвы. Приблизиться пока не решаются, но уже начинают сужать круги. Я вздёрнула подбородок и быстро направилась к мигающей вдалеке надписи …ОТЕL. Первая буква не светилась, и была слегка скособочена. -Значит должно быть недорого,- радостно подумала я,- а завтра с утра разберусь. Набитая тряпьём сумка подпрыгивала за мной по мокрым булыжникам, то и дело норовя завалиться набок. -Сорок пять фунтов,- зевнул индус за стойкой. -Сколько? – уточнила я, выразительно глянув на поблекшие обои -Включая завтрак, не хочешь – как хочешь, но я бы тебе не советовал особенно брыкаться. Здесь опасно разгуливать по ночам одной. -Ничего, как-нибудь! – отрезала я, и потащилась к выходу. Я присела на скамейке, притворившись, что жду ночного автобуса. _Ты что здесь делаешь? – спросила неопрятная старуха в розовом берете – тебя что, муж из дома выгнал? -Никто меня не выгонял, сама ушла! – огрызнулась я -А какого чёрта ушла, ночью и в плохую погоду? – поинтересовалась старуха – не могла утра дождаться? Слушай, а может ты ни от кого не уходила, а вообще только сейчас в город приехала? -Всё может быть. Вам-то какое дело? -А может я по доброте душевной хотела тебя переночевать пустить, чтобы с тобой ничего не случилось? А может мне скучно одной в доме? -Вообще, я была бы очень благодарна, если бы меня кто-нибудь пустил переночевать на одну ночь; я бы даже заплатила, а завтра я уже разберусь… -А ты откуда приехала? – спрашивает старуха -Два часа, как из Израиля,- честно отвечаю я. -Бери чемодан,- говорит она,- я здесь недалеко живу,- меня Эстер зовут, когда-то я тоже была вашей… -А почему вы решили, что меня выгнали? – спросила я -Да у тебя вид, точно у домашней собачонки, которую внезапно выбросили на улицу. Хозяин умер, или у кого-то из семейства открылась аллергия на шерсть… -Меня уже давно выбросили,- отвечаю я,- я привыкла. И вдруг я рассказываю этой незнакомой полусумасшедшей старухе, что на самом деле меня выбрасывали три раза, как не соответствующую высоким требованиям. Когда мама прилетела в Израиль, на мою свадьбу, я бросилась к ней навстречу в зале прибытий, как ребёнок бросилась, ни о чём не подумав. А она вдруг холодно отстранилась, и протянула мне чемодан. -Вообще-то я попрощаться приехала,- сказала мама,- нам с тобой не по пути. Я тебя, конечно, и такую буду любить - в страшных тряпках, в старушечьих косынках, с кошерной кухней – но издали. Думаю, мы видимся в последний раз. На свадьбе она молчала, сидя в дальнем углу… Мама ни разу не сфотографировалась со мной, и ушла, не попрощавшись. На столе она оставила скромный букетик и записку: «Я не принимаю твой выбор. Надеюсь, ты будешь счастлива» -Невелика потеря,- проворчал муж… А мне каждую ночь снилось: вот я выскакиваю из дому в прозрачной блузке и обтягивающих алых брюках, и волосы свободно развиваются по ветру… И лет мне – двадцать. Потому что, сколько бы времени ни прошло, - мне всегда двадцать лет… Я думала – единственная дочь, какой бы она ни была, окажется важнее того, какой она должна стать… Что ж, я ошибалась – принципы и иллюзии оказались важнее. Во мне тогда будто сломалось что-то. Раньше я просыпалась, и знала: я – солнышко, я – любимая, я – незаменима. А теперь ни в чём нельзя было быть уверенной. Перед отъездом, старый друг посвятил мне стихи. Я до сих пор их помню. Я эти стихи переписала и сложила в шкатулочку, где хранила письма, точно сентиментальная барынька из позапрошлого века. Мужу моему шкатулка жутко не нравилась, ему казалось, что она заслоняет собой реальность. Когда он выбросил письма, я поняла – нужно уходить. Потому что этот тоже выкинет рано или поздно. Он считал, что я недостаточно религиозна, потому что прячу от него в ящиках стола светские книги, хотя он велел всяких Булгаковых и По выбросить на помойку. Он был уверен, что я плохо готовлю Что я скрываю от него что-то непоправимое и важное из прошлой жизни… Одно время я умоляла его не разводиться со мной. Я не представляла, как буду жить одна. А он сказал: -Ты меня не устраиваешь во всех отношениях. Тогда я молча достала из-под кровати пыльную сумку. Выкидывают – и ладно. Прибьюсь ещё к кому-нибудь. Я стала бездомным животным по убеждениям. Я просто никого не подпускаю к себе. Ведь это единственная гарантия, что тебя не пнут ботинком под сердце. Была в квартире Эстер одна странность: полное отсутствие жёлтого цвета. -Не люблю,- поморщилась старуха, - дурные воспоминания. \ И заговорила: -Я вообще не люблю лютики, золотистые яблоки, осеннюю листву и даже изящные ниточки жёлтых огоньков, которые вижу из окна. Я принимаю антидепрессанты, стоит сгуститься ноябрьским туманам. Осень у нас была окутана шафрановой дымкой, впитавшей оттенок спелой пшеницы и желтизну старых газет, которые жгут во дворах рачительные хозяева. Октябрь – полупрозрачен; ноябрь – холоден и туманен. Я вспоминаю мамины руки, желтоватые, усталые, изъеденные стирками, высушенные паром, исходящим от котлов с шабатней едой, ослабевшие от подсчёта потёртых купюр. Только раз в неделю они лежали спокойно, примятыми бабочками на выцветшем шёлке синего платья. -Когда ты уже за ум возьмёшься, и выучишь немецкий? – ворчал отец, и насаживал поглубже на нос очки с толстыми стёклами. Год от года линзы становились сильнее. Все знали, что папа слепнет и молчали об этом, не сговариваясь. У нас принято было молчать о плохом. А немецкий… Немецкий пригодился. Они вошли в городок со стороны пожарной вышки, и запах бензина, псины и смазки туту же заглушил аромат прелой листвы, яблок и домашней наливки. Октябрь стал мёрзким и туманным, словно уже наступила поздняя осень… В ту ночь, когда нас затолкали в пахнущие помётом и гнилым сеном вагоны, туман был непрогляден. -Бог закрыл глаза,- пробормотал отец. У тех, кто вёз нас в теплушках через всю Польшу, была любимая фраза: «окончательное решение вопроса» Кажется, даже собаки их взлаивали в ночи: «Юде!». До того, как нам прикрепили жёлтые звёзды, мне казалось, что жёлтый – цвет купальницы, тюльпанов и осенних праздников, цвет корочки на мамином хлебе. Потом я поняла, что дым, исходивший от чёрных печей тоже был желтоватым, и смрад плавящихся костей был окрашен в мертвенный жёлтый. Они окончательно решили вопрос с моей семьёй. С тех пор я ненавижу жёлтый цвет... Она помолчала и спросила: -Будешь ещё кофе? -Я потом не засну,- ворчу я -Я бы на твоём месте и не ложилась. Вот-вот рассветёт, позавтракаем, и поедешь в своё еврейско-арабское гетто. Еврейско-арабским гетто этот мерзкий райончик называют потому, что живут там правоверные иудеи вперемешку с мусульманами, иммигрантами из какого-нибудь Буркина-Фасо и польскими рабочими. Евреи и арабы – основа, остальные, так,- добавления к коктейлю. Когда я проезжаю мимо израильских домов, мне кажется, что на фасадах серые покрывала, скрывающие истинные лица строений от пыли и любопытных взглядов. Английские улицы – не скрывают лиц. Там проглянет конёк на крыше, здесь огромное французское окно, ещё через дом сверкнёт готичный шпиль. У зданий здесь ясные и определённые черты, иногда слегка утрированные, что тоже очень по-английски, в стиле Диккенсовской карикатуры или Уайльдовского сарказма. Вот особнячок раскинул балконы, а примостившаяся рядом с ним церквушка скромно поджала правое крыло, готовая уступить место соседу. А вот сверкнул из-за деревьев полумесяц мечети, напоминая ещё раз, что Лондон теперь – интернациональный город. Я с трудом втащила сумку на второй ярус омнибуса, и примостилась у окна, стараясь впитать ускользающее ощущение города. Мне сразу стало понятно, что Лондон не обладает открытостью Киева или Праги. Те сразу распахивают улицы тебе навстречу: -Здравствуй! Мы – такие. Любуйся нами, пожалуйста! Лондон вроде и не прячется, но его приветствие сдержанно. Город хочет сначала присмотреться к гостю, решить, стоит ли ему доверять. Я выхожу на нужной остановке, и сразу упираюсь в великолепную, выдержанную в вишнёвых тонах старинную церковь. На остроконечной крыше примостилась горгулья. Я остановилась, навела на чудовище старую «мыльницу» и щелкнула несколько раз. «Мыльница» эта сопровождает меня во всех поездках, ей лет пятнадцать, и мне порой кажется, что она ворчит на меня незлобиво: -Когда же ты уже фотографировать научишься, чудо моё косорукое? Не понимает, что как только я сочту, что умею фотографировать – ей придёт конец, и появится новенький, компьютерный фотоаппаратик. Но пока пусть живёт старушка. Рядом с церковью примостился гараж. Всегда мне нравились такие сочетания: автомастерская под боком готического собора; ночной клуб на задворках оперного театра. Из ворот гаража вырулил старенький мерс: -Тебя подвезти? – высунулась в окошко смуглая физиономия. Где-то я уже эту рожу видела. Ба! Так это же давешний шакал. -Ты меня не бойся,- говорит шакал,- я себя хорошо вести буду. А вообще классно ты мне вчера двинула. -Ты что, уважением проникся? Вот и не теряй его! -Как хочешь. Ещё увидимся! Я выудила из сумочки брошюрку с заветными адресами. Чует моё сердце, нелегко будет здесь пристроиться. Я хожу из дому в дом по заранее заготовленным адресам и жалобно канючу: - Я вообще-то с друзьями договаривалась, они меня должны были пустить на две недели, но вот – им пришлось неожиданно уехать, а я больше никого в Лондоне не знаю, понимаете? – в этом месте хорошая актриса пустила бы слезу. У меня не получается. Никто меня не пускает. Потому что у всех – полный дом гостей - мужиков. Подозреваю я, что эти заезжие мужики явились деньги собирать для каких-нибудь вполне благовидных целей. Вот, кажется, и стая. Во всяком случае, за несколько часов я выучила район, и знала границы общины, помеченные с трёх сторон китайскими ресторанчиками, а с четвёртой – методистской церковью. Хозяйка одного из домов вышла на типично английскую посыпанную мелким гравием и обсаженную розовыми кустами дорожку и задумчиво сказала: -Никто тебя сегодня не возьмёт, у всех полно гостей. Разве что сходи к рабаю, может он что-нибудь придумает. Живёт он на параллельной улице, третий дом от угла. Через пару минут я стою перед аккуратненьким, узким, как теремок домом рабая, и пытаюсь сообразить, как открывается калитка. Нажимаю на неё так и этак - не поддаётся. Тут из дома входит сам раббай, крохотный щуплый старичок. -У тебя амлоцес есть? – спрашивает он без предисловий. Я лезу в чемодан за папкой. Он перебирает документы с кислой миной. На одном из них видит физиономию моего шефа, главы фонда. -Давненько он никого не посылал сюда,- бормочет раббай,- и снова у него документы оформлены как попало. Десять раз ему говорил: на стоящем рекомендательном письме должны быть как минимум три печати, а лучше четыре – для доверия. Но это потом. Сейчас главное куда-нибудь тебя пристроить. К нам пока не получится. К нам можно будет только через два дня. А пока придётся тебе идти в гостиницу. (А денег у меня, кстати, хватит только на два дня)… Ну, как в сказке. Поблагодарила я доброго раббая, и пошла дальше. И снова все отвечают: -А мы как раз уезжать собрались. Так бы с удовольствием – но сама понимаешь… Или -У нас тут, видишь ли, пятнадцать человек гостей, все комнаты заняты… К полудню я измучилась, плюнула на приличия, расстелила в парке на траве плед, благо день был тёплый, и уселась отдохнуть с яблоком и совершенно нееврейским романом, обёрнутым в газету «Еврейские ведомости» -Эй! – окликнули меня,- эй, кофе хочешь? Крохотный сухощавый хасид в разорванном сюртуке заглядывал мне в глаза. -Хочу! – призналась я,- ещё как… -А жить тебе есть где? – продолжал допытываться хасид -Какая разница. Всё в воле Божьей. В любом случае моё жильё – моя проблема -Нет, так нельзя! – заволновался старичок – если еврейская душа остаётся на улице, я просто обязан помочь. Он решительно хватается за мой чемодан: -Идём! По дороге Чесс, - так зовут хасида,- рассказывает мне о Бомбее сороковых годов, где он ходил в католическую школу, пока не выяснилось случайно, что его бабушка еврейка. Кроме того, он читает пространную лекцию о бездомных, безденежных, отчаявшихся. -В этом ты на меня похожа,- скорбно кивает он,- и я ощущаю исходящий от старика запах заплесневелой бедности
Это было ещё до красной курточки, до уроков музыки, до каштанов на пустыре. -Это моя бабушка, а не твоя! – кричала я маме – не смей называть её бабулей! Бабушка мамы была главным человеком моего детства. Если бы я могла, если бы туда, где она сейчас, доходили письма, я бы сказала: Бабуля… И застыла бы в нерешительности. Бабуля, я думаю, тебе не нужно рассказывать о том, как я живу. Ты всё знаешь. Ты отболела вместе со мной мои ошибки. Ты гладила меня по волосам, незримая, когда я запиралась в своей коморке и рыдала, уткнувшись в пыльную наволочку. Я слышала твой голос: -Ланочка, это отболит… И я верила, и продолжаю верить… Ты никогда не снимала с пальца тяжёлого обручального кольца червонного золота. Когда ты вложила его мне в руку, я закричала: -Ты ещё двадцать лет проживёшь! А ты сказала: -Пусть будет у тебя… Бабуля, ты знаешь, но я всё-таки скажу ещё раз. Из моей жизни можно сделать слезливо-авантюрный роман. Просто записать её без купюр, и книга готова. А твоя жизнь была семейной сагой с великолепным кулинарным приложением. И, знаешь, это правильно. Я только сейчас понимаю, насколько правильно. Ты сказала: -Пусть будет у тебя… А я не удержала. Я молча взяла сумку, и вышла в дождь. Развод мы оформили потом. Хорошо, что это была привычка, а не любовь. А ещё мне жалко, что ты не успела научить меня запекать карпа с овощами, как это умела только ты. И делать пирожки с капустой и картошкой… Я бы сказала: «Бабуля, прости меня… За всё. За мой вечный переходный возраст, эгоизм и ветер в голове» И приписала бы: А помнишь наш вокзал? Вокзал казался мне огромным драконом с медной чешуёй и купоросовыми глазами. Я попадала на вокзал раз в году, когда мы уезжали в Крым. Бабуля в платочке в горошек и сиреневой кофте с круглыми пуговицами провожала нас, и по три раза пересчитывала чемоданы. Чемоданов всегда было четыре. Один большой, три маленьких – и ещё сумка с продуктами. Там томились завёрнутые в газету знаменитые бабушкины пирожки, курица в сливовой подливке и банка с компотом… Бабуля уезжала домой на такси. В семнадцать лет мне приснилось: От старого вокзала, озарённая багровыми отблесками неба, охваченная дымами комбината, отъезжает синяя «победа» бабуля сидит на переднем сидении, рядом с водителем и машет крахмальным платочком. «победа» скачет по рельсам, словно маленький паровозик, и даже задорно гудит, разгоняется – и вдруг взлетает в красно-зелёное облако, и теряется в дыму… Этот сон был прерван тревожным криком телефона. «Второй инфаркт. Девяносто лет» - разобрала я, и уши точно заложило ватой. Перед смертью бабуля вдруг стала религиозна, и привечала в доме каких-то безвредных скучных баптистов. Они сползлись на поминки, ели пирожки, которые бабуля налепила за день до того, и говорили, что: -Светлая душа Ребекки Исааковны уже обретается в райских садах… В этом я не сомневалась. Но ведь её опустили в мёрзлую землю, бросили сверху аляповатых венков, опрокинули стопку, за помин души – и пошли в тепло, водку пить. А она осталась, заваленная холодной глиной и сырым песком. Если бы она могла она бы оттуда прислала мне записочку: «Ланочка, у меня всё хорошо» А я бы ей наверняка не поверила. Но я знаю – она улетела на старой синей «победе» | |
|
Всего комментариев: 0 | |